Восточная мистика
 
 

Абсолютная любовь в исламе

Людям, воспитанным в поле христианской – вернее, пост-христианской – культуры, возможно, удивительно будет узнать, что в исламе любовь в отношении между Богом и человеком занимает первоочередное место так же, как и в христианстве. Однако понимание любви в двух этих религиях сильно различается, так что не всегда понятно – имеется в виду одно и то же чувство или все же два разных?

 В первом приближении это отличие будет звучать так: в исламе первоочередное значение будет иметь любовь восходящая, а в христианстве – нисходящая. В христианстве источником, если можно так выразится, субъектом любви является Господь, а объектом – человек, в исламе же все с точностью до наоборот. Традиционные религии в целом не поощряют проявления человеком собственной инициативы в отношении с Высшим – и ислам здесь не исключение. И единственный, собственно, момент, где эту инициативу позволено проявить, и есть добровольная и абсолютная любовь к Всевышнему Аллаху.

 При этом нельзя сказать, что в христианстве отсутствует восходящая любовь, а в исламе – нисходящая. Но все же в христианстве главная цель верующего – быть достойным любви Иисуса, которого последователи этой религии считают Богом, а в исламе, напротив, считается как бы нетактичным акцентировать внимания на любви Аллаха к своим творениям. Ведь если уделять этому вопросу слишком много внимания, то получается, что верующий не готов любить Бога иначе, чем получив прежде от Него заверения в ответном чувстве, и таким образом теряется бескорыстность и абсолютность любви.

 Однако, хотя субъектом любви является здесь человек – что выражено даже в грамматике исламских арабских терминов, в котором для потомков Адама употребляется действительное причастие "любящий" (далее "влюбленный"), а для Аллаха страдательное причастие "Возлюбленный" – сама эта высшая абсолютная любовь является творением Господа. Впрочем, если быть совсем точным, она является чем-то большим, чем просто творением, о чем мы еще скажем дальше – но источником ее безусловно является лишь сам Всевышний. Источником, но не субъектом.

 Но прежде чем мы продолжим разговор о любви как таковой, сконцентрируем внимание на одном важном моменте: если в христианстве мысль о любви как главной движущей силой всего и вся предельно открыта, то в исламской доктрине на уровне первого приближения об этом чувстве не упоминается вовсе! Христианский проповедник начинает любую свою речь со слов "Бог есть любовь", мусульманский скажет о единобожии, о необходимости соблюдения заповедей своей религии, о братстве правоверных – и ни слова о любви! Наверно, именно из-за этой разницы у христиан и сложилось впечатление, что любовь между человеком и Богом в исламе либо не важна, либо вовсе отсутствует.

 Для объяснения этого кажущегося противоречия вспомним, что в исламе инициатива в любви принадлежит именно человеку. Стало быть, если некий конкретный верующий не готов еще к проявлению этой инициативе и не поднялся на ту стадию духовного развития, которая позволит ему приблизиться к этому великому чувству, то разговор о любви может лишь запутать его и отвлечь его от стремления к Богу как некой сторонней по отношению к себе силы – а ведь и такое, может быть несколько механическое поклонение значительно выше по сравнению с безбожием.

 Любовь в исламе представляется как страстное желание отринуть собственное тварное «я» и слиться со Всевышнем Аллахом. Именно для этого возвращения в свою подлинную родину и создал Господь человека, и все мироздание – не более чем вечное стремление влюбленных к Возлюбленному. Влюблен в Бога не только человек, но и всякая иная тварь – однако только человек способен дойти до высшей стадии этой любви и полностью слиться с Вседержителем. Именно это и есть цель всего человеческого бытия так, как ее видит ислам.

 Вот что пишет по этому поводу мистик Ираки, живший около семисот лет назад:

  «[Господь] прекрасной завесой покрыт и ни в чем не нуждается, а покрывала Его - качества его и качества внутри Его, и прекрасный влюбленный Его - великолепие Его. Беспрерывно высшая игра любви самого в себе происходит. Каждое мгновение с лица Возлюбленного завеса ниспадает, и каждый миг с дороги влюбленного препятствие исчезает.

 Каждое мгновение на всех языках в тайны Свои посвящает. Каждое мгновение речь Свою слушает. Каждую секунду Себя Своим взглядом объемлет. Всякий миг бытие Свое созерцает. Послушай, что скажу о Нем: иногда говорит со мной голосом молчания, иногда - голосом слова, то движением глаз, то изломом бровей.

 Любовь от тварности чиста, и вблизи источника своего от внутреннего и внешнего чиста. Однако множество проявлений совершенства из сути своей и качеств своих, себя в зеркале возлюбленности и влюбленности на себя отражают. Созерцающий носит имя влюбленного, а созерцаемый - имя Возлюбленного. Жаждущий - влюбленный, жаждуемый – Возлюбленный [1]. » .

 Той обостренной крайней традиции, которой придерживался Ираки, вообще не свойственно разделение на влюбленного и Возлюбленного. Вот почему этот мистик дерзнул даже намекнуть на нечто о жизни Бога в Самом Себе – обычно такие намеки считаются в религиях авраамистической традиции запретными.

 Ислам – проповедь бесконечно индивидуального «Я» Господа. Вот почему в Коране Бог постоянно говорит «мы» (то есть «сверх-Я»), при том, что в Торе или Евангелии это «я» встречается только в цитатах и гораздо реже.

 Но «Я» может быть в мире только одно, иначе оно мгновенно уменьшается и сходит на нет. Таким образом никакие другие «я» в мирах, имеющих бытие, невозможны. Что же в таком случае наше «я», пусть маленькое и слабое, но все же индивидуальное?

 Только любовь снимает подобное противоречие. «Я», изначально данное человеку, не самостоятельная сущность, а лишь намек на некое высшее «Я», достигнуть которого и позволяет любовь.

Есть дорога лучшая, чем пути вселенной.
       Оставь мир и сам в себе миром стань!

 Так говорит шейх Махмуд Шабестари, живший примерно в одно время с Ираки, в своей поэмой «Цветник тайн», ставшей классической. Еще более откровенен мистик Асири (этот псевдоним значит «пленник», очевидно, имеется в виду «плен любви»):

Любое, что проявлено, есть Я и только Я
       Высокое и низкое, и тело и душа
       И человек и ангелы, и земли и миры
       Любое место и любое время – Я
.

 Универсальному «я» противопоставляется самость, то есть приверженность к тому начальному состоянию человека, с которого он должен всего лишь начать свой путь. Вот как описывает вознесение ввысь, отречение от самости шейх Лахиджи, живший пятьсот лет назад, в своем самом знаменитом из толкований уже упомянутого «Цветника тайн» Шабестари:

  «Все, что есть в мире духовное и плотское, есть во внутренним мире человека, который суть последняя степень ниспослания и включает в себя всю тварность вселенной. Создания же на каждой ступени творения одеты в одежды качеств и имен, свойственных данной степени, и к степени человека стремятся, который суть венец творения, потому наряжен он в одежды всех возможных качеств и имен – и в противоположность движения ниспослания, должен от всех этих одежд освободится, чтобы дуги ниспослания и вознесения в один круг соединить, проявившись в совершенном единстве начала и окончания. Ибо человек суть окончание ниспослания и начало вознесения, ибо вознесение есть первое путешествие на пути к Богу и отражение движения ниспослания. Одежд, которые были накинуты в процессе ниспослания, необходимо одной за другой лишится, чтобы завершить круг. И тогда путник видит все сущности творений утвержденными в себе, и абсолютно все возможное – своим проявлением».

 Таким образом, человек изначально дальше всего от Бога, ибо обладает самой высшей степенью тварности, а тварность есть нечто отдаляющее от Творца. Но потенциально человек может вернуться к Богу, как бы плывя против течения реки ниспослания – и так любовью своей замкнуть круг мироздания.

 Но как все эти прекрасные рассуждения преломляются в конкретном жизненном пути «совершенного человека»? Можно привести два самых разительных примера. Чрезвычайно популярная, и столь же спорная фигура на мусульманском Востоке – Мансур Халлядж, казненный около тысячи лет назад. Один из его учеников по имени Ахмад бен Фатек пишет:

  «Как-то в праздник новруза [2] я шел по улице вместе с Халляджем. Мы услышали звуки горна. Халлядж спросил: что это? Я ответил: Новруз начался. Он вздохнул и сказал: когда же мой Новруз наконец случится? Я спросил: а ты, о учитель, какого новруза ждешь? И в ответ услышал: дня, когда на плаху взойду.

 Через тринадцать лет, когда привели его на казнь, повернул он лицо ко мне и произнес, стоя на лобном месте: вот, Ахмад, и мой Новруз! Тогда я спросил: о шейх, а какой же подарок тебе вручен? Он же ответил: дар прозрения и подарок твердости. И столь велики эти дары, что мне стало совестно своего прежнего желания получить их как можно скорее».

 Мучительная казнь четвертованием была для Халляджа высшим праздником и венцом всего его пути как мистика, ибо только в нечеловеческой боли он мог засвидетельствовать подлинную преданность в любви к Господу, сжечь свою душу и тело во имя Его. Знаменитый персидский поэт, шейх Фадриддин Аттар из Нишапура рассказывает следующее:

 « Когда собрались отрезать Халляджу язык, он попросил мгновение отсрочки, и, повернув лицо к небу, взмолился: о Боже! Во имя всех мучений, кои я протерпел на пути Твоем, прошу: не погуби этих людей, истязающих меня! Слава Тебе, что руки и ноги мои отсекли, когда я был на пути к Тебе! А когда голову от тела отделят, пусть в лицезрении красоты Твоей застынет она на колу эшафота».

 Сам акт мученичества – пролог к вечной и совершенной любви, слиянию с Возлюбленным. Для Халляджа казнь была последним шагом на пути к этому слиянию.

 Второй пример – Имам Хусейн, внук Пророка ислама, который с отрядом в семьдесят человек своих родных и сподвижников отправился из Медины в город Куфу с намерением возглавить сопротивление против халифа-тирана, но по пути был блокирован войском из нескольких тысяч человек, посланных этим халифом. Имаму Хусейну предложили сдаться, принеся присягу узурпатору, и с почестями вернуться обратно в Медину. Но Хусейн отказался, и тогда блокада была ужесточена, Имам, его люди и родственники, среди которых были женщины и малые дети, были отрезаны от воды посреди иракской пустыни. Наконец среди врагов Хусейна пронеслась весть, что на помощь Имаму идет другой отряд и тогда они решились напасть. Поскольку каждый боялся собственноручно убивать внука Пророка, воины халифа поступили так же, как некогда убийцы Цезаря, и на теле Хусейна по преданию насчитали около тридцати резаных ран и столько же колотых.

 Это событие, называемое «Ашурой», и по сей день является центральным в шиитском направлении ислама, к которому принадлежит 10% мусульман мира, преимущественно персов. И сейчас в дни годовщины гибели внука Пророка миллионы иранцев выходят на улицы своих городов, заливаются слезами и даже хлещут себя цепями! Для шиитов Ашура – мистерия вселенского масштаба, когда весь мир одновременно скорбит по Хусейну и радуется силе его совершенной любви к Всевышнему. Один из современных иранских поэтов написал, обращаясь к Имаму: «теперь никто не сможет надеть кафтан Истины, не обагрившись твоей кровью». И рядовые шииты в знак желания воспитать в себе хоть толику той любви, что имел в сердце своем Имам Хусейн, в дни мистерий пачкают себя и свою одежду специальной краской, изображающей кровь. Это несколько наивное действо все же показывает, что любовь в исламе – не только для избранных, что в малой толике она доступна для каждого верующего.

 Но шаходат, смерть на пути к Аллаху – не единственная дорога к любви. Не зря это слово («шаходат») в арабском является однокоренным со словом «созерцание». В целом движение мусульманина к Всевышнему Господу на обедненном языке абстракций можно сформулировать как «активное созерцание».

 Различные исламские авторы любят говорить о различных ступенях на этой «лествице», о различных стоянках на пути любви, давать им красивые имена. Однако важнейших степеней две: первая - созерцание Истины человеком, который способен внутренним взором проникнуть за завесу тварности, но созерцает эту Истину вне себя; вторая же суть растворение в Истине и созерцание ее и всех ее проявлений внутри себя. Один из исламских мистиков описал это абсолютное чувство таким странным образом: «Любовь – это когда две сущности вместе, и одна другой говорит: о, я!»

 А вот как описывает связь между этими двумя степенями созерцания и совершенной любовью Ираки:

 « Влюбленный любовью своей от сна небытия пробуждается. Мантию подлинного бытия надевает. Корону свидетельства на голову возлагает, поясом страсти опоясывается, и направляет шаги свои на дорогу желания. От знания к Источнику переходит, от слушания – в объятия Возлюбленного. И только глаза откроет – красоту Возлюбленного узрит, ибо сказано: ничто в мире не увижу, прежде Бога не увидев ! [3]Если не себя посмотрит, скажет: глаза мои ничего кроме себя не видят. И удивительно это! »

 Любовь здесь настолько совершенна, что исчезает сама разница между влюбленным и Возлюбленным! Обратим внимание на это строку из стихов Ираки: «Возлюбленный, влюбленный и любовь – трое в одном». Не правда ли, «трое в одном» очень напоминает христианское определение троицы? Таким образом, мы можем говорить и об «исламской троице». Ведь все мировые религии говорят об одном и том же, только интерпретируют высшие истины по разному. Поэтому конечно нельзя говорить, что ислам принимает христианское понимание триады, разве только само понятие в самых общих чертах.

 Верующий, достигший стоянки [4] «созерцания извне», точно так же, как и неодушевленные творения, является «только влюбленным». И лишь тот, кто находится в высшей точке «круга ниспослания», то есть собственно вне этого круга, полностью сливается с Всевышнем Аллахом и вмещает в себя всю триаду.

 Отмечают в этом пути любви и третью стадию: возвращение "по дуге" к исходной точке, то есть ниспослание сущности посвященного назад в область имен и качеств, и далее в область тварности - но при этом сохраняется слияние с Богом. Здесь совершенный путник сам становится Единым как источником множественности, и обретает проявления в области тварности. Таким образом, завершается круг бытия (полукруг вознесения в сочетании с полукругом вторичного ниспослания) данной личности. Именно так интерпретирует ислам путь всех пророков, которых насчитывается около семидесяти тысяч. Цель вторичного ниспослания (добровольного, в отличие от первого, которое испытывают все люди и прочие творения) – своим примером привлечь другие создания к вознесению и завершению круга. Вот цитата из неизвестного поэта, жившего около тысячи лет назад:

Все миры – лишь стражи завес перед нами,
       Мы же – стражи завес перед ликом Друга
       Если же сбросить все завесы
       Ясно – мы и завеса, и стражи завес, и Друг
.

 Распространенная аллегория абсолютной любви в исламе – зеркало и отражение в нем.

Прекрасный отрывок об этом – из Ираки:

  «Пылкое стремление к Возлюбленному невозможно без того, чтобы кроме Него ничто не любить и не в чем другом нужды не иметь. На этом пути влюбленный неизбежно сам в источник всего превращается, чтобы все, что любит, и все, в чем он нуждается, и был он сам; и что никто ни в чем не нуждался, кроме как в самом себе.

Все в мире – Он, но видимо это во мне
       Нет сомнения, что это сосредоточие – я, но я в Нем.

 Солнце в сверкающем зеркале неизбежно себя же в друзья берет, и все вещи, что являются исконными качествами друга его, в действительности – оно само, проявления его, и никакого подлинного зеркала перед ним нет.

Солнце Его появится,
       Я же в солнце Его скроюсь,
       И когда оно взойдет
       Я сиянием Его буду.

 Он тот, кто Себя любит в тебе, Он тот кто тебя любит в Себе. Никто не любит Бога, кроме Бога[5]… Проявления Бога в той мере, в какой тайны в себе несут, освобождены от обязанности свою самость, тварность созерцать и себя видеть. Великий Джунейд сказал: тридцать лет, как с Истинным говорю - а мир считает, что я с ним говорю» .

 Как мы видим, слова «сам, себе» в начале цитаты несут положительный оттенок, а в конце – отрицательный. Косность человеческого языка, имеющего в основе бытовые реалии повседневной жизни, заставляет Познавших употреблять одно и то же выражения для обозначения принципиально разных явлений: «сам в Боге» и «сам в своей тварности». Именно эта косность во многом и является причиной расхождения во взглядах разных религий, конфессий и сильно затрудняет человеку, только вставшему на путь к абсолютной любви, его странствие.

 Но вернемся к теме отражений. Вся вселенная представляется в исламе как беспредельное сонмище зеркал, бесконечно передающих друг другу в виде отражений свою любовь. Но, конечно же, в действительности любовь – единая, ибо источник ее Един. Ведь сам Господь – единственная не-зеркальная сущность. Тут опять уместно процитировать Ираки – того, кто больше многих других мыслителей решился отречься от всех условностей во имя любви:

  «Создание в каждом зеркале, каждый миг лицо свое другим видит, каждое мгновение себя лицом другим видит. Стало быть, если лицо по желанию зеркала каждый миг другим становится, то и само зеркало каждое мгновение меняет изображаемое.

В каждом зеркале разнообразные лики
       Показывает красоту Его всякий миг
       То платье Евы появится
       То лицо Адама.

 И ни одно лицо ни разу не повториться, и ни одно лицо в двух зеркалах одинаковых отражений не образует. Абу Талеб Мекки говорил: Господь два раза в одном и том же образе не проявляется, и в видениях никогда двум людям в одном и том же образе не явится. Потому каждый влюбленный особый знак видит, каждый из Познавших нечто отличное от других говорит».

 Далее Ираки прибавляет: «Любовь – чудесное зеркало, как для влюбленного, так и для Возлюбленного».

 После зеркальности другое сравнение, любимое посвященными и помогающее понять сущность абсолютной любви – огонь и дым. Шейх Шабестари в «Цветнике тайн» говорит:

Путник – тот, кто переходит быстро
       От самости очищается, словно огонь от дыма

 А Шамсуддин Лахиджи в комментариях к этому двустишию указывает:

  «Путник («окончательный человек») тот, кто с берега вожделения мирского переплавляется, от одежд качеств человеческих избавляется и от зла тварности и самости, кои есть покрывала на свете сущностном его и истине его, пречист становится и покров размышлений своих с лица Истины поднимает, словно огонь, который отделен от дыма. Сравнение истины с огнем, а тварности – с дымом имеет еще и тот смысл, что таким же образом, как дым является доказательством существования огня, так же творения и проявления являются зримым доказательством этой Истины. Путник же слеп до тех пор, пока ему эти доказательства требуются».

 В этом случае огонь является аллегорией всесжигающей любви, которая и суть истина, а дым – все прочие проявления и чувства. Тому, кто стоит на низших ступенях духовного развития, нужно нечто добавочное по отношению к любви («дым»), для более одухотворенного существа «дым» – это доказательство существование любви и обозначение пути к ней, для совершенного же человеку ничто, кроме самого огня, не имеет значения, и он даже не видит «дыма». Так сказал величайший персидский поэт Джалаладдин Руми:

Пусть дым указывает на огонь -
       Мы же вне дыма, внутри огня.

 Заметим еще раз: самое важное в абсолютной любви – то, что она всенаправлена и вообще-то не знает разделения на субъект и объект. А как же мысль, вынесенная в начало статьи? Дело в том, что понятие «восходящая любовь» имеет смысл, и весьма значительный, в начале и середине пути влюбленного к своему Возлюбленному. Речь идет о том, что влюбленный не получает на этих уровнях почти ничего в ответ на свое чувство – но он должен любить без желания какой-либо награды или проявлений встречного чувства. Это, может быть, самая большая сложность в жизни верующего. Джалаладдин Руми писал: «Дервиши в синих одеждах стенают и разрывают на себе платье от разлуки с Ним». Ряд дервишских орденов действительно использовал разные цвета одежды для своих адептов, которые показывали их духовный уровень так, как его понимал глава ордена, причем низшей градацией был синей, а высшей – черный. Однако у Руми это только метафора, и здесь подразумеваются люди, лишь начинающие жить в любви к Богу.

 Однако тот, кто тверд в своей любви, напротив, благодарит Возлюбленного за муки безответности и разлуки, которые сделают грядущее свидание тем более прекрасным – и в этом, наверное, одно из принципиальных отличий понимания любви в исламе и христианстве. О втором отличии стоит поговорить подробнее. Многих христиан шокирует то, что в Коране Аллах, говоря о Самом Себе, употребляет такие Свои имена, как «Беспощадный», «Гневающийся» и так далее. Именно этот момент, по-видимому, и подтолкнул многих европейцев к мысли, что в исламе нет и следа любви.

 И напротив, мусульманину христианская любовь кажется слишком сухой и вдобавок слащавой. В исламе любовь – это сжигающая страсть, и она действительно беспощадна к влюбленному! В качестве иллюстрации мы можем привести «святой хадис», то есть фразу, которую, согласно убеждениям мусульман, Пророк ислама Мухаммед передал непосредственно со слов Бога, так же, как и Коран: "Кто жаждет Меня – обретает, кто обретает – познает, кто познает – в любви ко Мне пребывает, кто любит Меня – того и Я люблю, а кого люблю, того Я убиваю, а если кого убиваю, то цена крови за Мной, а коль цена крови за Мной, то Я сам – возмещение ему".

 Христиан (а вместе с ними и тех, кто воспитывался в поле пост-христианской цивилизации и никакого отношения к реальному христианству не имеют, кроме неких отдаленных аллюзий, переделанных вдобавок на свой вкус) возмущает также и известное предание о первой встрече Пророка Мухаммеда и архангела Джабраила на горе Хира близ Мекки. Согласно этому преданию, ангел показал Пророку книгу (то есть Коран) и сказал: читай! Неграмотный Мухаммед ответил на это: я не умею читать! Тогда ангел сдавил ему шею веревкой, причинив неисчислимые муки, и снова сказал: читай! Пророк опять не смог, и тогда ангел сжимал веревку все сильнее и еще несколько раз повторял все тот же приказ, пока, наконец, Мухаммед не прочитал первое слово.

 Здесь действия Джабраила – не только испытание для Порока, но свидетельство того, что любовь не может быть полноценной без боли, по крайней мере, до достижения Джаблаки (город, находящийся на восточной оконечности мира, в исламе – метафора последнего перехода перед достижением абсолютного совершенства). Не зря в персидской мистической поэзии многократно обыгрывается сходство слов «дард» (боль) и «дорд» (осадок от вина). В вине любви – а виночерпием является сам Всевышний - всегда присутствует осадок боли, и может быть лишь тот, кто полностью слился с Господом, получает из Его рук еще более чистый напиток любви.

Антон Савин
 Иран, г. Кум, 1386 год солнечной хиджры (2007)




[1] Все переводы - автора.

[2] Древний арийский весенний праздник нового года

[3] Приписывается одному из основателей исламского мистицизма Ибн Араби

[4] Это слово можно перевести как «бивуак», «лагерь»

[5] Эта знаменитая фраза упоминается в комментариях к поэме «Гольшан-е роз» шейха Шабестари (см. выше), она же по-видимому употреблялась «отцом Знания» Ибн Араби.



 
 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
dating sites SexCams
статистика посещений