Свет блистательного Хорасана
 
 
Во имя Бога Милостивого, Милосердного


Свет блистательного Хорасана
путевые заметки

Вы в источнике бессмертья, тленье не коснется вас,
Вы циновка Всеблагого, трон Аллаха средь травы.
Для чего искать вам то, что не терялось никогда?
На себя взгляните - вот вы, от подошв до головы.
Джалаладдин Руми


Упорная, инстинктивная потребность человека искать подобие страны обетованной, некое идеальное место, "где нас нет" и все по иному, служит, наверно, лучшим доказательством его божественного происхождения. Тысячи лет, проведенные на грешной земле, ни в малейшей мере не способствовали психологической акклиматизации человечества - у каждого из нас и сейчас отдается в ушах звук захлопывающихся райских врат.

Для европейских народов уже многие века роль такой земли играет Восток: и вот Сервантес приписывает авторство "Дон Кихота" ученому мавру, Пушкин пишет "Подражание Корану", Киплинг пытается прорваться через густую завесу индийских джунглей, до предела европеизированный Гессе посвящает свою "Игру в бисер" таинственным "паломникам в Страну Востока". Вослед за ушедшими гениями и герой наших дней - немудреный современный человек - жаждет приобщится к таинствам стран восхода, посещая японский ресторан и с великим наслаждением глотая куски сырой рыбы. Периодически, впрочем, раздаются голоса циничных прагматиков, уверяющим, что вся эта Азия - огромнейший кусок грязи и больше ничего. Но даже такие слова приводят "востоколюбов" в своеобразный восторг: мол, где у нас бело, там у них черно - и наоборот. Как все это оригинально! Любовь и интерес к Востоку, также как и ненависть к нему, становятся общим местом, все чаще вырождаясь попросту в маразм.

В ходе своей экспедиции в Иран мы решили поставить перед собой совершенно другую, даже принципиально противоположную цель - искать и жаждать найти вовсе не различия, а сходства. Очень быстро я убедился, что страна Персия - зеркальное отражение России, или же, наоборот, Россия отражение Ирана. Но только это зеркало мира не плоско, а многогранно, подобно зеркальным сводам над могилами святых в персидских храмах. Отражение в нем ни в коей мере не является копией, а живет часто по своим, совершенно противоположным законам, и в то же время составялет до боли одно со своим источником.

Конечно, цель нашей поездки была далеко не в том, чтобы там, в Иране, найти для себя подтверждения правильности российской жизни. В последнее время в отечественной литературе и кинематографе стал очень моден стиль "альтернативной реальности". Различные люди выдумывают, что могло бы быть с Россией и миром, если бы... Если бы не было "перестройки" и Советский Союз существовал бы и сегодня, или если бы в семнадцатом году не победили большевики, или Петр Первый умер бы во младенчестве, или - даже - Русь, Золотая Орда и средневековый Китай объединились бы в одну нацию и единое государство.

С некоторой условностью можно сказать, что современный Иран и есть в каком-то смысле эта альтернатива российскому настоящему - только подлинная, не сочиненная. Образ мышления этой нации в своей основе очень похож на наш, однако избранный путь - совершенно иной. И в этом смысле Иран и Россию с полным правом и без всякого пафоса можно назвать братскими странами: так два брата начинают свой жизненный путь, взращиваясь и воспитываясь в одной родительской семье, а потом избирают в своей взрослой жизни две совершенно разные дороги, временами оказываются по разную сторону фронта или просто забывают о существовании друг друга на долгие года, и лишь почти забытые детские воспоминания и нечто более важное, подсознательное вновь согласно их воле или помимо нее вновь сводит и сводит их, сплетая в одну вервь нити их судьбы от рождения до смерти.

Еще больше, чем ко всему остальному Ирану, вышепреведенные слова можно отнести к территории, называемой Хорасаном. С одной стороны, Хорасан - это провинция в составе современного Ирана, несколько месяцев назад разделенная на три еще более мелких провинции, но в каком-то смысле Хорасан подразумевает даже нечто большее, чем Иран вообще. В древности это была обширнейшая территория, включающая в себя, кроме этих трех сегодняшних останов (губерний) еще и половину современного Афганистана, а также Туркмении. На севере эта земля, эта этническая и духовная общность народов доходила до Аму-Дарьи, а в самой глубокой древности до Сыр-Дарьи, на востоке - до Памира, на западе - до нынешнего Тегерана. Именно здесь проходила восточная граница огромного арабского халифата, простирающегося отсюда до западного побережья Африки. Здесь когда-то родился и проповедывал пророк Заратустра, а много веков позже бесславно погиб последний шахиншах зороастрийского Ирана Йездигерд Третий, передав эстафету воинам Пророка Мухаммеда - арабам.

В прежние времена в состав Хорасана еще входил блистательный город Герат - родина Джалаладина Руми, величайщего поэта-суфия, а также Мерв, бывший некогда столицей халифата и, стало быть, всего исламского мира - теперь это городок Мару в независимом Туркменистане. В Хорасане родились поэты Фирдоуси, Аттар, философ Аль-Газали и, конечно же, великий Омар Хайам. Хорасан тысячи раз подвергался опустошительным завоеваниям узбеков, монголов и народов, вовсе нам не известных. В конце концов, именно этот край наряду с Россией является прародиной всех арийских народов, предки которых некогда откочевали из района нынешней Челябинской области (г. Аркаим) к реке Герируд ("гери" - арий) в афганской части Хорасана. Впоследствии индоевропейцы расселились уже по всему Ирану и Индии, а оттуда вновь вернулись в Россию и двинулись на Европу.


Кевир-Лут и юг Хорасана

В Хорасан мы попали со стороны города Кермана, то есть с юга Ирана, пробыли к тому моменту в стране уже месяц. Нужно сказать, что способ передвижения мы выбрали под стать общему стилю экспедиции – тот, который обычно называется модным словом "автостоп", а в действительности является робкой попыткой возвратить нынешнему путешественнику-туристу древнее звание странника. Это езда на попутках, на западе называемая "хитч-хайкинг". Этот способ подразумевает не только возможность обойтись минимальными расходами в пути - и, стало быть, не считать каждый день своего путешествия и жить на Востоке более или менее по-восточному, без истерической спешки любого организованного тура - а еще и позволяет гораздо легче завязывать подлино приятельские и даже дружеские отношения с людьми.

Иногда знакомые спрашивают - неужели нет неловкости, когда стоишь с протянутой рукой, имея в виду автостопный жест. Эти люди не учитывают, что, ставя себя в положение в некотором роде беспомощного существа, ребенка, человека, которого не нужно стесняться, мы хотя и получаем иногда удары по самолюбию, но именно через это чересчур "свойское" отношение и удается как можно глубже за сравнительно небольшой срок понять окружающих людей и их страну. Тот же человек, который в своем путешествии в отношении с местными жителями постоянно позиционирует себя как "клиента", всегда сохраняет немалую дистанцию, которая вовсе не способствующую искреннему пониманию. Вольный путешественник не видит окружающий мир через маску безразличной политкорректности, и пусть он чаще сталкивается с насмешками и грубостью со стороны малоприятной публики - зато тем замечательнее и шире открываются перед ним души прекрасных и отзывчивых людей, которых, как известно, в любом уголке мира большинство.

Дорога из южного Ирана в Хорасан идет через пустыню Деште-Лут. Общая площадь этой пустыни - 160 тыс квадратных километров. В восточной части она, сказывают, барханная, а в западной, где ее пересекали мы - галечная. Одинокая дорога весьма хорошего качества тянется сотни километров, из них около двухсот - сердцевина пустыни - населенные пункты практически отсутствуют. Несмотря на это регулярно встречаются "намазхане" - домики для намаза: бетонный навес и рядом кран с водой для совершения ритуального омовения. Впрочем, водители-дальнобойщики чаще используют все это сооружение для более практических целей - набирают воды, кипятят чай и варят еду на огромных газовых примусах.

Хорасанская пустыня - это переливающееся, разноцветное и разномерное пространство. Почти никогда не ровная, она периодически пересекается невысокими ровными хребтами. Вообще Иран - это гиганская шахматная доска, где черные клетки можно уподобить горам, а белые - плоским равнинам. Удивительно, насколько быстро одно переходит в другое: только что земля была совершенно ровной, и вдруг огромный хребет вырастает из земли.

Удивительную цветовую гамму пустыни создают мелкие и крупные камни - там, где их больше, преобладают разливы черного цвета, а там, где меньше - желтые, песчанные. Выходы различных руд могут окрасить камни в зеленые и даже красные цвета. Бурные весенние воды размывают горы, создавая причудливые архитектурные сооружения, похожие на стены неизвестных городов.

Оазис в пустыне Деште-Лут

Возле одной такой стены мы остановились на ночлег. Выбранное место вообще оказалось таинственным: здесь росли разбросанные финиковые пальмы, больше мы такого в Хорасане не встречали, а температура ночью и днем отличалась очень слабо - уж не на двадцать градусов, как это обыкновенно бывает в пустыне.

С утра, оставив палатку, мы пошли к стене нерукотворного города и обнаружили его ворота - следы огромного водопада, в осеннее время полностью пересохшего. Эти следы напоминали лежбище старого дракона, страдающего бессоницей и потому усердно ворочающегося в старании лучше продавить негостеприимные скалы, чтобы они плавно облегали контуры его гигантского тела.

Такое воинственное сравнение, возможно, навеяли нам осколки бомб и снарядов, усеивающие весь самозародившийся оазис. Сперва мы, как положенно туристам, приняли эти куски железа за останки каких-то изделий древнего человека и даже всерьез обсуждали возможность прихватить довольно-таки тяжелый кусок металла с собой в Россию. Однако увиденная вскоре неразорвавшияся бомба прояснила нам суть этих древностей. По-видимому, иранская армия использовала эту безлюдную месность для манверов, но, слава Аллаху, не в октябре 2004 года - иначе не писать бы мне эти строчки.

К сожалению, еще менее романтические вкрапления создавал мусор - огромное количество пакетов, пластиковых бутылок и прочих отходов, не совсем ясным образом появившихся в пустыне. Ветер их, что ли, принес за сотни километров?

Мы поспешили отойти от стены, продолжая любоваться разноцветьем окружающего пейзажа. Галька разных оттенков как будто струилась каменными потоками, пальмы почти ровным кругом обрамляли странную, вытесанную ветром гору (см. фото). Удивлял и тростник, росший посередине пальмовой рощи в соленом болоте.

После пересечения Кевир-Лута мы попали в городок Фердус. Здесь мы столкнулись со знаменитой восточной вежливостью и гостеприимством в несколько неожиданной форме. Местная полиция долго проверяли наши документы на въезде в город, уверяя, что это не более чем забота о нашей безопасности и комфорте. Просто так отпускать они нас не хотели - опять же из-за черезмерной заботы и беспокойства. Главный пожилой полицейский в штатском, назвавший себя генералом, сказал, что уважаемые иностранцы - "гости полиции". Мы почувствовали, что опять погружаемся в чудесный мир восточных взаимоотношений, где вместо грубого слова "задержанный" употребляются столь изысканные выражения.

После этого широкого жеста раис (так называет в Иране любого начальника - штатского, полицейского) благополучно пропал куда-то с нашими паспортами. Просидев полчаса в неприятной забегаловке напротив поста, мы устроили небольшой скандал, однако демонстративно вежливые полицеские сказали "раис уехал", и ничего большего добиться было невозможно.

Тогда мы отправились - без документов и без особенного энтузиазма - по улицам столь странно гостеприимного Фердуса. Как и все хорасанские города, он существовал на свете не меньше полутора тысяч лет. Рядом с пятничной мечетью мы увидели конструкцию "ледяного дома", уже ставшего привычным после иранских городов Керман и Язд. Это конусообразная глиняная постройка размером с двух-трехэтажный дом. Такая форма придана ей потому, что внутри хранится лед и холодная вода, и, чтобы жаркие лучи южного солнца поменьше нагревали содержимое, нужно было сделать угол их падения как можно меньшим.

Ледяной дом в г.Фердусе

Однако остается открытым вопрос - как этот лед изначально получался в климате, где отрицательная температура возможна только ночью на очень непродолжительное время? А.Мец в книге "Мусульманский ренесанс" упоминает о том, что при дворе багдадских халифов и египетских Фатимидов имелись своеобразные "холодольники", где поток воды пускался по грубому войлоку, ворсистость которого позволяло сильно увеличить поверхность испарения и, стало быть, охлаждения. Но то - в дворцовом хозяйстве, мы же были вдалеке от блистательных столиц в небольшом Фердусе, на краю пустыне. С другой стороны, уровень развития Хорасана в давние времена потрясает европейца, и вполне может быть, что купцы и даже простые жители городка могли пользоваться столь хитрыми приспособлениями издревле.

Тем временем полицейские выследили нас, отвезли на своем "пикапе" назад на пост, после чего произошло примирение: раис вернул паспорта и даже собственноручно починил молнию на чехле моего фотоаппарата, которую я случайно порвал в этой нервной ситуации, а теперь обвинил в нагнетании страстей фердусскую полицию. Затем "генерал" сам заплатил за такси, которые перевезло нас в следующий городок. Хоть похоже на Россию, ну а все же не Россия!

Что ж, не всем дано понять смысл человеческих странствий. Мы же с удовольствием отправились дальше, пытаясь в свою очередь понять "ласкательных, но коварных людей Востока". Следующим местом, привлекающим внимание, оказался городок с оптимистическим названием Кошмар. Использую свои скудные знания персидского языка, я уговаривал жителей переназвать свой город - они же печально отвечали, что он не всегда именовался именно так. У меня тотчас же возникла гипотеза: лет этак сто назад, когда северная часть Персии была практически колонией Российской Империи, некий важный русский чиновник посетил эти места - и замечательный городок в сердце Хорасана чем-то не понравился ему, после чего в раздражении он отдал приказ: впредь и во веки вечные именовать данное поселение Кошмаром.

Здесь находится очень странный объект - бетонный сад. Растут здесь самые обычные высокие сосны, однако вот почвы или травы под ними не просматривается - вся земля была залита белым бетоном, в котором проделаны отверстия для деревьев. По форме бетон напоминает грядки на огроде - между этими "грядками", видимо, пускают в сильный зной воду для поливки деревьев.

Мавзолей имамзаде в г.Кошмар

А напротив сада высится прекраснейший зьярат, то есть мавзолей имамзаде - одного из членов семьи Пророка Ислама. На двух минаретах написаны все девяносто девять имен Бога, над входом начертана сура из Корана - особенным, непонятным непосвященным шрифтом, называемым "шекастан", то есть рубленный. Да, различные шрифты отличаются в арабском и персидским не только стилем начертания, но отображаются фактически другими буквами и приемами соединения этих букв, нежели "насх" - обычный печатный шрифт.

Предельная эстетизация Буквы, Слова - вообще, как известно, отличительная черта Ислама. Безусловно, это отголосок древних иудейских и халдейских (вавилонских) традиций, однако в современном мире носителем его является только мусульманская цивилизация. В христианстве Буква оказалось заслонена фигурой Иисуса, в иудаизме - повышенным вниманием к избранности своего народа. Но у последователей Ислама нет ничего выше Корана и ничего сравнимого с ним.

О зьяратах многочисленных имамзаде, в изобилии разбросанных по иранской земле, нужно сказать особо. Большинство мусульман мира - девяносто процентов - являются представителями суннитской ветви ислама, и только современные Иран и Азербайджан являются странами с преобладанием населения, исповедующего шиитскую веру. В моем понимании главное отличие этого направления от "обычного" ислама заключается в том, что в дополнение к фундаменту общемусульманской традиции в шиизме введено еще понятие "ахл аль-бейт" - Семьи Пророка, духовной аристократии. Да, подсознательное стремление любого тонко чувствовающего человека видеть в этом мире людей особенных - причем выделенных в эту категорию не человеским произволом, а Божественным помыслом, то есть правом рождения - получает сильнейший отклик в шиитском Исламе. Но если в фундаменте русской и европейской аристократий при всей их безусловной благородности лежат сомнительные принципы - происхождение дворянства из "служивых людей", то есть обычных, хоть и доблестных чиновников и воинов - то в идее "ахл аль-бейт" это же начало выражено в первозданной чистоте с помощью незамутненной логики.

Именно эта идея, наделенная сильнейшей привлекательностью, объясняет загадку современного Ирана - страны, где главенство религиозных начал в общественной и политической жизни сочетается с высоким уровнем образования и культуры населения, что часто кажется невозможным людям западного мышления. Европейцы способны представить массовое и искреннее вхождение в религию уделом лишь невежественных фанатиков. Подобным фактическим атеистам невдомек, что женщины в черных чадрах, припадающие в экстазе к могилам имамов и имамзаде1, поклоняются не каким-то давно умершим личностям, но великому вечному идеалу высшей тонкости человеческой натуры. Именно зьяраты организуют духовную ткань Ирана, именно они являются звездами в созвездии, называемом Персия. Голубые, золотые и белые линии рисунков-букв - это тот некончающийся узор, который, вплетаясь в общий бурый фон бесконечных пустынь и безлесных гор, развеивает безмерную тоску этих, казалось бы, бессмысленных пространств.

По заунывной власти пространства Иран тоже очень похож на Россию. На бесконечных дорогах среди колючек и пустых взгорий лишь изредка попадется какое-нибудь одноэтажное плоское и бесцветное строение, или телеграфные стролы, или длинный забор с большими красными рекламными надписями по трафарету. Так и приходит на ум: "не поймет и не заметит гордый взгляд иноплеменный что сквозит и явно светит в красоте твоей смиренной". Мы надеялись, что наш взгляд окажется недостаточно гордым - ну а особенно иноплеменным себя здесь точно не почувствуешь.


Крестьяне

Не доезжая нескольких километров до великого города Нишапура, мы заночевали в деревне у гостеприимных крестьян, подвозивших нас по трассе. Приютившая нас семья считалась зажиточной, ей принадлежало тридцать гектаров, в то время как средним хозяйством здесь считались десять-пятнадцать гектар. Всего же в небольшой деревне жило около тридцати семей.

В отличии от сельского хозяйства в России, в Иране эта отрасль переживает в последние десятилетия некоторый подъем. Причина этого в том, что основной проблемой в этом здоровом и теплом климате испокон веков был недостаток воды - теперь же в каждом селении пробурена артезианская скважина. В деревне, где мы оказались, она достигала глубины двести метров.

В прежние же времена весь Иран - а в долинах вблизи городов и сел тут практически не встречаются не пересыхающие круглый год водоемы - снабжался с помощью огромной и хитроумнейшей системой ганатов (кяризов), подземных каналов. Эта система была организованна еще при Дарии Первом - отцом того самого Ксеркса, памятного по школьным учебникам истории, который воевал с древними греками и приказал высечь море, т.е. Геллеспонт - около двух с половиной тысяч лет назад. По уровню сложности эту систему можно было сравнить со строительством метро, которое охватывало бы всю страну более миллиона квадратных километров площади. Прибавьте сюда первую в мире систему налаженной почтовой связи, сеть постоялых дворов, караван-сараев и эстафет - и мы можем получить отдаленное представление о мощи персидского технического гения с самых древнейших времен.

Теперь ганаты отошли в прошлое. По деревне течет рукотворный ручей метра в полтора шириной, брызжащий из небольшого сарая на краю поселения, где с ожесточением грохочет дизельный мотор, по размеру напоминающий двигатель прогулочного теплохода "Москва". Вдоль ручья растут высокие спокойные шелковичные деревья - их посадил дед того водителя, который пригласил нас посетить это чудесное место. Хозяева выращивают в основном хлопок: неподалеку его собирали наемные женщины пролетарского вида, и при взгляде на них было непонятно, где мы находимся - в Иране или в колхозе Владимирской области. Жители Хорасана часто и видом похожи на русских.

Женщины вручную извлекали мягкую вату и раскладывали ее в огромные пластиковые мешки с человеческий рост. Рядом росла сахарная свекла, хотя хозяева и жаловались, что ее невыгодно сбывать. Тут же выращивался клевер и прочие корма для коров - в хозяйстве их было пятнадцать штук, причем дойка их велась не вручную, а с помошью небольшого блестящего доильного аппарата. Вообще, насколько мы поняли, "эксплуатация человека человеком" здесь была сведена к минимуму - разнорабочие вроде виденных нами тетушек нанимались только в самую ответственную и хлопотную пору вроде уборочной.

Пахота и посевная совершались с помощью тракторов - их было три на всю деревню, то есть один трактор на десять хозяйств. Сельское хозяйство дает возможность существовать небедно - по сделанным тут же подсчетам доход от работы с хлопком выходил чуть меньше трех тысяч долларов с гектара. Вообще, если уровень жизни в крупных городах Ирана примерно равен этому уровню в соответствующих городах России, то в небольших городках и деревнях Персии жизнь гораздо легче, богаче - а главное, не чувствуется того совершенно безнадежного и самоубийственного духа, который витает над современной русской деревней.

Помнится, сразу после пересечения границы нас поразил тот факт, что на воротах каждого крестьянского участка - а на Востоке это традиционнно небольшая крепость с двухметровыми глиняными стенами - имеется домофон. В любой, даже самой отдаленной и беднейшей деревне (есть все же и такие, хоть и мало) имеется электричество и хорошая асфальтовая дорога, которая связывает данный населенный пункт с цивилизацией. Машина иранского производства, равная по качеству нашим "Жигулям", по карману любому жителю страны, в том числе и крестьянину - а вот иномарки черезвычайно дороги. Соотношение цен здесь вообще напоминает то, которое было у нас при советской власти - низкие цены на повседневно необходимые товары и заоблачно высокие на разные излишества и предметы роскоши.

Виноградник возле Нишапура

Еще наши хозяева выращивали виноград - такой сладкий, что есть его было в прямом смысле невозможно, больно становилось во рту - и таинственный "бех", к которому пришлось долго идти через всю землю фермеров, через убранные уже посадки свеклы и кукурузы. Наконец дойдя до одиноко стоящего дерева, мы выяснили, что это крупноплодная, необыкновенно вкусная ярко-желтая айва.

Однако все же совремнность берет свое, и все больше народу уезжают из деревни в города - хотя это и не имеет вид того панического бегства, как у нас в России. В частности, спонтанно возникшую дискуссию на эту тему мы услышали во время традиционных вечерних посиделок. Выглядят они очень колоритно: в самую большую комнату в доме по очереди неспешно заходят односельчане - дальние и близкие родственники. У нашего хозяина - типичного восточного аксакала, отца водителя, который пригласил нас в дом - собралось, наверное, полдеревни. Мужчины церемонно жмут друг другу руки, женщины целуются, после чего все рассажываются на пол - мебели, конечно же, в иранском жилище не положено. Лишь в углу стоит сверкающая стеклом тумбочка, на которую взгромоздился японский телевизор. Он постоянно включен, но как и у нас никто не обращает внимание на происходящее на экране - люди беседуют. Вот вошел другой аксакал - родной брат хозяина, живущий своим отдельным домом. Из уважению к гостю мгновенно поднялись все двадцать человек, наполняющие комнату. Свидание двоих братьев-аксакалов походило на торжественную встречу двух императоров могучих сопредельных государств.

Свита гостя пополнила наши ряды, и, если сначала беседа происходила лишь между двумя старцами и носила характер размеренный, спокойный и царственный, то потихоньку обстановка становилась более хаотичной и шумной. Здесь сталкивались интересы, судьбы, искренняя родственная любовь и потаенные антипатии. С одной стороны от нас кто-то отсчитывал кому-то деньги - новые двадцатки, лишь недавно введенные в обращение банком Ирана, и любопытные женщины тут же утаскивали хрустящие бакноты на свою часть ковра и рассматривали их. С другого бока начался тот самый спор о сельской жизни - кто-то молодой и горячий с пылом утверждал, что жить и самореализовываться в деревне невозможно, а главный аксакал спокойно, но не без некоторого раздражения возражал ему - мол, деды наши жили здесь, отцы жили, и наша доля тут жить и умереть. Мы плохо понимаем персидский язык, но здесь все было слишком понятно, вдобавок помогал нам сын хозяина, чувствующий за нас ответственность и поэтому "переводивший" нам все основные разговоры. Перевод заключался в том, что он более медленно и спокойно пересказывал в основных чертах происходящее и заботливо интересовался, понимают ли его иноземные гости и не чувствуют ли себя непричастными к великому таинству, именуемому Восточной Беседой.

Да, персы умеют общаться, умеют и дружить. Часто видна их трогательная заботливость друг к другу и совсем уж гипертрофированная - к гостю, особенно иностранцу. Впрочем, о так называемом "восточном гостеприимстве" написанно немало - и все равно поверить этому невозможно, пока не окажешься там. Скажу лишь, что самая главный смысл этого гостеприимства заключается даже не в том, что хозяева, позвавшие вас с улицы, могут потратить на вас несколько дней своего времени, ни в их желания делать вам подарки, часто несоразмерные с семейным бюджетом, и кормить самой вкусной едой - главное то, что на все время, когда вы находитесь в доме, вы становитесь членом семьи, видите вокруг себя самую искреннюю заботу и пристрастие в самом лучшем смысле этого слова. Вы становитесь ребенком, которого несщадно балуют. Каждому вашему слову радуются, как будто вы впервые заговорили - что недалко от истины, если учитывать, что язык-то все-таки чужой.

Конечно, все вышеописанное не всегда осуществляется в такой безупречной форме, и тем не менее за сорок дней мы как минимум семь раз сталкивались со столь "идеальным" гостеприимством. Однако путь наш лежал дальше - в город Нишапур.


Квинтессенция Хорасана

Хотя звание столицы Хорасана сложно вручить какому-нибудь из его знаменитых городов - слишком часто менялись здесь столицы и властители - но Нишапур по праву можно назвать квинтессенцией Хорасана. По легенде Нишапур основал внук Адама. Думаю, что это не очень большое преувеличение возраста этого удивительного города.

Сегодня сложно поверить, что небольшой пыльный городишко, состоящий, как всякий иранский населенный пункт от деревни до столицы, преимущественно из одно-двухэтажных плоских бурых кирпичных домов, Нишапур, в самом центре которого расположен нерегулируемый железнодорожный переезд, где в деревянных клетках продают кур - это тот самый Нишапур, который входит в десятку наиболее благословенных человеческих городов и поселений, даровавших плеяду самых блистательных мыслителей, поэтов и ученых. Уже в девятом веке (то есть около трехсотого года существования мусульманской цивилизации) нишапурское медресе считалось лучшим во всем халифате, затмевая собой такие признаные центры образованности, как Багдад и Каир. Сторонником вольного и невольного европоцентризма стоит напомнить, что традиция европейских университетов, которыми по праву так гордится Запад, произошел именно от исламских медресе. Как известно, первым в Европе был университет в Болонье (Италия, начало двенадцатого века), тогда как в соседней Испании в Кордове еще в десятом веке блистал, обогнав на время нишапурский, знаменитый арабский университет-медресе. Нужно сказать, что само слово "медресе" как на историческом Востоке, так и в современном Иране черезвычайно разнообразно по смыслу: здесь может подразумеваться и начальная сельская школа, и виднейшие центры духовного - а ранее и светского - образования.

Впоследствии, в одинадцатом веке, былую славу Нишапура как величайшего интеллектуального центра вернул выдающийся философ Аль-Газали, бросившей ради своего родного города огромный Багдад, сверкающую столицу халифата, и высокий правительственный пост. Этому человеку, фактически возродившему нишапурское медресе, говорят, удалось то, что в истории мировых религий удавалось мало кому: примирить экзотерический и эзотерический пути в современном ему исламе, то есть простую, доступную для всех веру и путь немногих, напрямую взыскующих к Богу - в данном случае суфиев.

Примерно в это же время в нишапурском медресе училась незабвенная троица: Незам аль-Мулк, будущий великий политик и визирь Персидской империи, Хасан ибн Саббах, будущий основатель тайной секты исмаилитов, известных также как асассины, то есть убийцы - и поэт Омар Хайям. Во время учебы эти три талиба2 так сдружились, что смешали свою кровь в одной чаше. Сейчас Хасан ибн Саббах - фигура, очень популярная на западе. Он прославился как "Старец Горы" - его сторонники и их потомки еще столетиями наводили ужас на всех венценосных особ от Испании и до Поднебесной. Одно слово запершегося в неприступной крепости Аламут Старца Горы означало для властителя любого уровня мучительную смерть от кинжала или яда.

Говорят, что на этот торный путь ибн Саббаха толкнули двое знаменитых друзей и братьев по крови. Едва Незам аль-Мулк возвысился при дворе, он назанчаил Хайама придворным математиком и астрономом, а Хасана - министром финансов. Когда Хасану пришлось составлять годовой финансовый отчет, он запутался и обратился за помощью к Хайаму, еще не зная, видимо, что от людей искусства редко бывает польза в практических областях. Рассеяный поэт-астроном смешал страницы, случайно порвал их, потом, спохватившись, склеил в другом порядке, да еще добавил на полях свои знаменитые стихи о "мейхане", то есть питейном заведении.

Хасан, веря в высокий ум друга, даже не удосужился просмотреть свой "бюджет", принес его на заседание государственного дивана и начал читать вслух. Вышколенные восточные вельможи не выдержали и стали хохотать во все горло - шах, посмеявшись вместе с ними, выгнал незадачливого министра в шею. Обиженный на друзей и весь мир, Хасан ибн Саббах уехал в родной город Рей, где связался с исмаилитской сектой крайне маргинального толка, потом попал в Каир, где устроил несколько переворотов, после чего захватил знаменитый Аламут, на века слив его со своим именем.

Мы побывали на гробнице знаменитого поэта Аттара, написавшего некогда поэму про таинственное преображение тридцати птиц, включая не только орлов и ястребов, но и весьма скромных существ вроде удода и воробья, в огромную священную птицу Симург ("си морк" - и означает "тридцать птиц"), один из главнейших художественных образов всего иранского искусства. Гробница персидского поэта - это целый комплекс, называемый "аронгах": светский аналог зьярата с цветущим садом, прозрачным бассейном-фонтаном с золотыми рыбками, величественным павилионом и под ним - могилой с мраморным надгробием, возле которой в почтительном молчании замирают люди. По традиции следует, приложив два пальца к холодному камню, прочитать на память несколько строчек или целое стихотворение данного поэта.

Посетили мы могилу и самого Хайама, величайшего из величайших. Он родился и учился в Нишабуре, и также, как аль-Газали, в преклонные годы возвратился в этот город из мира огромных столиц и больших интриг. Тут и я смог, следуя традиции, прочитать несколько его стихов над могилой, пусть и не на языке оригинала:

Месяцы месяцами сменялись до нас,
Мудрецы мудрецами сменялись до нас -
Эти камни в пыли под ногами у нас
Были прежде зрачками пленительных глаз...

Зьярат в Нишапуре напротив могилы О.Хайама

Прямо напротив арангаха Хайама высится зьярат имамзаде Махрука, и вот опять передо мной прекраснейшие, спокойный узоры (см. фото), опять я чувствую величие Пророческого Рода... Удивительно, что все это построено или восстановлено совсем недавно. В отличие от России, где уже в восемнадцатом веке искусство храмостроительства выродилось в поточное производство, и лишь сто лет назад мелькнуло что-то подлинное в Спасе-на-Крови и подобных храмах в "псевдорусском" стиле, в Иране до сих пор умеют строить, вознося при этом хвалу Богу.

Все это наводит на невеселые размышления. Конечно, "мудрецы мудрецами сменялись до нас", и всякое усилие вроде как бесполезно в веках - но все же нужно помнить, какая громадная ответственность лежит на всех сегодняшних людях. В годы, когда все на земле унифицируется по безликим западным стандартам, иранцы умудрились сохранить свой цвет, свою уникальность - но как же это хрупко! Как и весь мир, страна все больше и больше разъедается безразличием ко всему оригинальному и искрометному, все больше людей тайно и почти явно проповедует тягу к "обществу потребления". Пока правительству удается сдерживать это - наверное потому, что верховная власть Ирана, как бы кто к ней не относился, наверное, самое высокообразованное правительство в мире, ибо вышло оно из кумского и наджефского медресе, которые являются самыми прямыми наследниками старого нишапурского медресе и других древних центров образованности - но силы человеческие небезграничны, а помощь Бога - только в Его воле, и мы не имеем права бесконечно уповать на нее.

К сожалению, старый город Нишапур вместе с тем самым знаменитым медресе был стерт с лица земли во время монгольского нашествия тринадцатого века. Мстя за убийство своего полководца, монголы перегородили тогда дамбой русло реки - и в злосчастной судьбе великого города повторились дни Всемирного потопа. За семь суток вода размыла весь Нишапур, сровняла его с землей. До наших дней уцелел лишь караван-сарай, находившийся некогда за пределами поселения недалеко от восточных ворот. Как и все восточные караван-сараи, он сделан в форме прямоугольника - чтобы в случае нападения разбойников проще было обороняться - с внутренним двориком, где во время оно привязывали верблюдов и лошадей, а сейчас виден симпатичный фонтанчик, выложенный ослепительно-голубой плиткой.

Теперь в этом здании два музея - исторический и природный - а также множество сувенирных лавок. Больше впечатляет музей фауны, где можно видеть страшную картину, исполненную какой-то дьявольской символичностью - в большом аквариуме находится два десятка небольших удавов и еще больше белых мышей, предназначенных им в корм. Свившиеся в большие клубки змеи выглядят несчастно и заброшено - мыши же, напротив, как по команде вертикально подпрыгивают на месте и начинают весело, с оглушительным писком носится по аквариуму, потом на секунду затихают и снова продолжают развится.

Рыба утку спросила: "Вернеться ли вода,
Что вчера утекла? Если - да, то - когда?"
Утка ей отвечала: "Когда нас поджарят -
Разрешит все вопросы сковорода!"

Еще до глобального монгольского нашествия город разрушался восемнадцать раз, как повествует местный историк. Недавно в Нишапуре произошло очередное ужасное событие, коими так богата история этого несчетное количество раз погибающего и возрождающегося города. В феврале 2004 года от слабых подземных толчков сошел с рельс поезд, везущий аммиак и серу. Прогремел ряд страшных взрывов, унесший жизни более двухсот человек. Важная деталь - наряду с рядовыми нишапурскими жителями среди погибших оказались мэр города и даже губернатор всего Хорасана, успевший в промежутках между взрывами примчаться с расстояния более ста километров, и ряд других их коллег из губернской и городской администрации. Предоставлю читателю самому поразмыслить: возможна ли в современной России, идущей светлым путем демократии и народовластия, такая самоотверженность власть предержащих, какую демонстрируют нам чиновники "тоталитарного" Ирана, ради беспокойства о безопасности вверенных их заботе людей не побоявшиеся сунуть голову в самое пекло?


Благородные принципы ислама в действии

Калам (перо) имама Хуссейна

До Нишапура мы все время ехали на север, а теперь повернули на восток, чтобы попасть в отстоящий на сто сорок километров город Сабезевар. Сперва мы посетили могилу умершего лет двести назад поэта, выполненную в виде небольшого, но хитроумного трехъярусного сооружения - чередования многогранников и луковичных арок. Прежде же всего мы хотели посмотреть в Сабзеваре оригинальный зьярат Яхья, где восточные узоры странным образом гармонируют с башенками, на которых в подражание западным ратушам мозаикой выложены часы. Во дворе этого красивейшего зьярата мы увидели удивительный артефакт - перо Хуссейна. Огромное, шестиметровое перо по местному преданию отражает значение того пера, которым некогда писал третий имам шиитов Хуссейн письма своему ненавистнику халифу Муавии, а также благие советы последующим поколениям.

Мавзолей имамзаде Яхья в г.Сабзеваре

Шиизм - религия современного Ирана - опирается на институт двенадцати имамов, первым из которых был Али ибн Абу Талиб, двоюродный брат и зять Пророка Мухаммеда. Али является очень важной фигурой, без которой картина ислама получается неполной: ведь сам Мухаммед олицетворяет лишь тип пророка, избранного Богом в качестве проводника Своих откровений. В каком-то смысле пророк - уже не человек, ибо он не имеет своей, человеческой воли и превращается в только в оружие Божье. Этот факт отражен в предании, согласно которому в шестилетнем возрасте Мухаммеда посетили два ангела, извлекших из его груди сердце и очистивших его снегом от всего, кроме сверкающей белизны (именно этот сюжет был впоследствии использован Пушкину в стихотворении "Пророк"). Таким образом, с некоторого момента пророк уже лишен выбора между добром и злом.

Иным смыслом наполненна личность Али ибн Абу Талиба. Его путь к Богу сугубо доброволен, сам он принял Ислам еще в возрасте десяти лет несмотря на неудовольствие вызвать гнев отца, став таким образом третьим мусульманином после самого Пророка Мухаммеда и его первой жены Хадиджи. Наверняка впоследствии Али знал и моменты сомнения, и минуты отчаяния, своейственные всякому человеку на его пути к Всевышнему. Именно поэтому варианты Ислама, где не признается особенный смысл Али, действительно начинают напоминать ту "религию покорности", которой так любят запугивать совремнное человеческое сознание западные идеологи. Поэтому персы как нация, склонная к рефлексии, а не к бездумному фанатизму, так почитают именно Али - в каком-то смысле больше, чем Мухаммеда. Портреты Али часто можно встретить в мечетях, учреждениях или на улицах. Правда, выполнены они на мой взгляд чересчур уж в голливудском духе - видимо, сказывается желание духовенства "приблизить к народу" идеалы Ислама. Что ж - одно дело мнение и позиция "свободного художника", а другое - духовного лидера, обремененнного многочисленной паствой.

Персидский дервиш

Почти напротив зьярата располагается большая пятничная мечеть Сабзевара, некий аналог соборного храма в христианстве. Сфотографировав с его разрешения колоритного старика - видимо, суфия, персидского юродивого, одного из тех, чьи предшественники некогда образовывали могущественные ордена - мы вошли во двор мечети. Но не успели мы сделать пару снимков, как к нам подошел чрезвычайно любезный мужчина средних лет по имени Хуссейн и предложил нам подняться на крышу комплекса, чтобы сфотографировать все в более разнообразном ракурсе. Хуссейн оказался влиятельным человеком в городе - он велел служке открыть дверь на лестницу, ведущую наверх, а после пригласил нас на какое-то таинственное мероприятие в другую мечеть.

Мероприятие оказалось торжественной молитвой и совместным разговлением после дня мусульманского поста - рамазана - который наступил несколько дней назад. Исторически в Исламе именно в это время считалось особенно важной забота об обездоленных - и живое продолжение этой традиции мы увидели в городе Сабзеваре.

Оказалось, что на бесплатную трапезу собираются бедняки (в основном дети) со всех ближайших кварталов - они еле уместились в большой мечети. Мужчины находились на первом этаже, женщины - на втором (похожий принцип мы видим в московской мечети Москвы на проспекте Мира). На первом этаже сутулый юноша в очках, лет двадцати на вид, похожий на вундеркинда западного типа, очень высоким голосом читал Коран - на верхнюю половину это чтение транслировалось через микрофон. Потом богатый и бедный, стар и млад вместе читали намаз и вместе уселись за кушание - простое, но вполне здоровое. Тут был рис, хлеб, дешевый сыр и финики. Меня как гостя посадили на почетное место рядом с хозяевами города, несколькими бизнесменами, один из которых в ответ на мои вопросы знаками, дабы прилюдно не афишировать свое участие, объяснил мне, что трапеза осуществляется не за счет государства, как я сперва подумал, а именно за счет частных жертвователей. Сами благотворители тоже кушали рис и финики - хотя, как показалось мне, без особенного аппетита.

Впоследствии я узнал, что подобные традиции широко распространены и в других городах Ирана - а как же могло быть иначе, если одним из пяти основных столпов Ислама является жертвование милостыни ("закят")! Правда, благостность благотворительного зрелища несколько нарушили наевшиеся гавроши, чересчур расшалившиеся после обрушившейся на них благодати. Служителю мечети, седобородому старику, даже пришлось взять хворостину и символически вымести некоторых мальчишек на улицу. Впрочем, до этого они успели поглазеть на живого иностранца, то есть меня, задать множество вопросов, и лишь потом, поддразнивая служителя, скатиться по ступенькам вниз. Как свидетельствовала моя спутница, на женской половине все было благообразнее - и лишь странная старуха, по виду принадлежавщая к какому-то кочевому народу, очень интересовалась аппетитом окружающих и в случае его недостатка немедленно выклянчивала любые лакомства, а особенно сыр.

После трапезы Хуссейн решил отвести нас на свою работу. С трудом рассекая море более или менее довольных бедняцких детей, мы добрались до его машины и поехали на окраину города. Здесь находилась фабрика - на ней помещалось странное на наш взгляд производство: в большом количестве очищались арбузные косточки, как нам объяснили, для экспорта в Эмираты.

С утра по договоренности с Хуссейном прислужник пустил нас на верх мечети еще раз - в прошлый раз было слишком темно для фотографирования. Теперь мы были предоставлены сами себе и могли осмотреть с господствующей высоты мечеть и город. По улицам ездили в огромном количестве такси с ярко-красной полоской и шныряли вездесущие мотоциклы. Торопились по своим делам женщины в черных чадрах - эта чадра представляет из себя покрывало без рукавов, завешивающее женщину с головы до пят, но в отличии от паранджи оставляющее видимым овал лица. Другой, чисто персидский вариант чадры - белая с красивым сплошным растительным орнаметом черного цвета. Эту чадру чаще надевают дома. По выходным женщины выходят на улицах просто в цветистых платках и брюках, прикрытых сверху до колен какой-нибудь небольшой накидкой.

Чадра - очень красивый вид одежды, которая стройнит женщину и придает ей таинственное очарование существа из другого, особенного мира, что так противоречит современным европейским тенденциям. Правда, явно не красит носящую чадру даму привычка помещать под нее сумку или ребенка, столь распространенная в иранском быту.

Удалось нам и попасть на минареты. Теперь эти узкие и высокие башенки с винтовыми лестницами изнутри исполняют чисто декоративные функции - азан, то есть призыв к молитве, как и во всем мусульманском мире возглашается в Иране через громкоговорители. С минарета мы рассматривали плоские крыши, целые конгламерации сообщающихся друг с другом домов, замечали специальные ящички для пожертвований сиротам и инвалидам, выполненные в виде двух рук, обхватывающих ямкость для денег - таких множество по всей стране. Мы видели бесконечный город-базар, каковым явяляется любое иранское поселение больше деревни: на первом этаже лавка, на втором живет хозяин. Даже сложно предположить: кто же является покупателями, если все торгуют? Кажется, преусловутое "постиндустриальное общество", в котором пребывает современный Запад, с его превосходством числа занятых в сфере услуг над числом занятых в сфере производства построено здесь с древнейших времен. Количество же сельских жителей в этой безводной местности всегда было не так велико по отношению к горожанам, как в старой Европе или Китае.

Наряду с людьми, глубо чтущими на деле мусульманские традиции, мы встретили в Сабзеваре и совершенно другие явления. Здесь мы в первый и последний раз увидили иранского алкоголика - слововочетание, похожее на оксюморон. Это был колоритный и симпатичный старичок, очень энергичный. Пригласив нас в гости на улице, он только забежал в магазин за финиками и в свою маленькую холостяцкую квартиру. Там у него оказалась бутылка технического спирта с надписью "этанол". Хозяин наливал его на самое донышко бокала, после чего доливал доверху кефир. Видимо, поклонялся он какому-то другому богу, не Аллаху, поскольку употребление этого пойла было для порочного старика священнодействием - он возносил очи горе и бормотал что-то перед каждой рюмкой. Удивительно, что он не разразился чем-нибудь вроде:

Я от вина промок - не мне, ханжа сухой,
Не мне, а вот тебе опасно пламя ада!

Персы, даже самые бедные, очень любят украшать свое жилище: у этого горе-Хайама имелся и портрет бородатого дервиша с алебардой, и ваза какой-то безумной формы, и клетка с канарейкой, и огромный букет пластиковых роз. Иранцы вообще обожают искуственные цветы - постоянно встречаются магазинчики, где торгуют только ими. Если мы несем такое на кладбище, то они ставят неувядающие цветы в своих квартирах, закрепляют их в кабинах грузовиков и т.д. Как известно, дети Востока любят пышность.

Еще двести километров на север - и мы в городе Боджнурде, в шестидесяти километрах от бывшей советской Туркмении. Три месяца назад к великой радости местных жителей Боджнурд объявили столицей новообразованного остана (губернии) Северный Хорасан - теперь престижность этого города и цены на недвижимость в нем сильно выросли.

Стена внутри Зеркального Дома

Впрочем, сто пятьдесят лет назад город тоже был центром провинции. Тогда же наместник этой провинции Сардар Мофахам выстроил здесь свою личную резиденцию - Зеркальный Дом, где теперь расположен музей. Покой наместника охраняли два мозаичных солдата с ружьями и закрученными усами, над входом целятся друг в друга два мозаичных лучника. Интересно, что внутри резиданции на стенах - те самые зеркальные многогранники, которые встречаются внутри зьяратов. Эта нескромность Мофахама позволила нам сфотографировать зеркала - внутри мечетей все-таки снимать не приято.

Вообще столь хорошо сохранившиеся постройки светского назначения в Иране редкость еще большая, чем в России. Второй дом наместника, еще более роскошный, передан для нужд больницы - а кроме того, этот тщеславный человек выстроил гробницу, в которой впоследствии упокоились шесть его сыновей. Возле гробницы, находящейся в пригороде, разбили большой парк - уж что-что, а парки в Персии делать умеют, хотя иногда втречаются казусы вроде бетонного сада в Кошмаре - и теперь тут излюбленное место отдыха жителей Боджнурда. Посередине парка - огромный бассейн, где кишат сотни карпов. Если вглядеться, то прямо с берега можно увидить рыбин метровой величины.

В доме, где мы ночевали, хозяева прямо в квартире держали голубя с подстриженными крыльями для своей двухлетней дочки Шахерезады - и сами были не прочь пообщаться с ним, подкидывая голубя вверх. Вообще иранцы любят птиц больше других домашних животных. Крупных зверушек тут почти не увидешь доме: Пророк сказал, что "ангелы никогда в войдут в дом, где находится собака или картина". К картинам у мусульман-шиитов особенное и сложное отношение - они не отвергают их совсем, примером чему служат описанные выше портреты Али - а вот собак действительно можно увидеть только у пастухов, и то редко. Кошки живут больше на улицах или при храмах и гробницах, где их поткармливают служители - а вот птиц в жилищах видишь чаще всего.

Помню, что на улицах Шираза (западный Иран) я долго удивлялся, видя возле лавок торговцев выставленные клетки с большими невзрачными серыми птицами. И лишь когда из нескольких мест словно по команде раздались трели, я вспомнил, что в любом туристическом проспекте Шираз гордо называется "городом роз и соловьев". Я не смог определить певчую птичку потому, что южные соловьи гораздо крупнее наших. Самое же распространенное пернатое - канарейка. Клетку вывешивают на улицу или хотя бы на окно, чтобы птичка чаще услаждала присутствующих пением - так делал и наш знакомый в Сабзеваре, любитель спирта с кефиром.

После угощения и застольных бесед хозяин и его брат пригласили меня "ночевничать", то есть прогуляться сугубо мужской компанией по ночным улицам. Слава Богу, это не предполагает пьянки-гулянки - не только потому, что в Иране строгий сухой закон, сколько потому, что персы умеют общаться и без совместного приема одурманивающих средств. Мы все втроем сели на мотоцикл хозяина - обычное на здешних дорогах дело - и помчались по щедро разукрашенной огнями новоиспеченной столице остана. Вскоре мы подъехали к трехэтажному домик, хозяин постучал в закрытую ставню - она чуть приоткрылась, и прелестная женская ручка изящно метнула нам небольшой ключик. Заинтригованный, я ожидал продолжения. Признаться, оно меня несколько разочаровало - хозяин открыл с помощью ключика небольшие ворота, вывел оттуда второй мотоцикл, и мы уже вдвоем катались по городу и парку, напоследок купили сладостей и вернулись домой к остальным.

Столица Хорасана

Местные жители красочно расписывали нам быт кочевников, населяющих север Хорасана - туркменов и курдов. Однако осенью, когда мы посетили эти места, кочевники откочевали на юг, и мы так и не увидели живописность их быта и нарядов. Впрочем, доминирование кочевой ауры все-таки ощущалось - в курдском городе Кучане даже мечети какие-то яркие: высокие минареты выкрашены в буйный оранжевый цвет.

И наконец мы достигли огромного города Мешхеда - второго по величине в Иране после столицы. История возникновения его с одной стороны удивительна, но с другой стороны вполне характерна для ряда восточных городов. Фактом своего существования и своим большим значением Мешхед обязан гробнице имама Али Резы, единственного из двенадцати шиитских имамов, похороненных на иранской земле. До этого все имамы - потомки Пророка - проживали в городе Медине. Однако драмматические и бурные события заставили Али Резу покинуть родной город и отправиться в Хорасан, который в то время достиг пика своего политического развития, и в город Мерв была перенесена столица халифата, то есть всего мусульманского мира. Халиф Мамун, второй сын знаменитого Харуна аль-Рашида, после убийства своего старшего брата решил удалиться на северную окраину и оттуда вершить судьбами украденной империи. В этой борьбе он решил опереться на шиитов, которые в те времена были гонимым меньшинством даже в Иране. Казалось бы, восстановится великая цепь - потомки Мухаммеда и его община вновь станут одно. С какими чувствами ехал Имам Реза в этот далекий северный край? С детства ли он чувствовал неизбежность мученической смерти? Ведь почти все имамы были отравлены или убиты в тюрьмах - и, наверное, Реза ждал этого так же спокойно и лишь с небольшой долью грусти, как ждет человек седых волос в преклонном возрасте. Или же он был уверен, что именно на нем остановился Божественный жребий и теперь власть имамов над всеми мусульманами станет столь же естественной, как ежедневное появление солнца на небе?

В центре Мешхеда высится величественный "харам" - огромный комплекс по размеру не меньше московского кремля, свой маленький город, центром которого явдяется зьярат Имама Резы. Идиллическая "симфония властей" продолжалась недолго - очень скоро подозрительный братоубийца Мамун, видя, как Имам Реза вольно и невольно становится центром притяжения для огромного числа людей, испугался усиления его власти и отправил его в почетную ссылку в небольшую деревню близ старинного города Туса, в котором впоследствии родился Фердоуси, первый из величайших иранских поэтов. Вскоре халиф назначил имаму аудиенцию, в ходе которой предложил ему гроздь отравленного винограда. Может быть, именно с той поры в Хорасане и родится тот нестерпимо-сладкий виноград, который мы попробовали под Нишапуром?

Так или иначе, в 817 году Р.Х. злодейство свершилось. Халиф лицемерно отпраздновал похороны Имама, и произошло удивительное дело - на могиле наследника Пророка вырос город, который несмотря на те же испытания, которые перенес Нишапур (между этими городами всего сто километров), все креп и развивался, и теперь древнейший город Тус является лишь незначительным дальним пригородом огромного Мешхеда. Название это произошло от термина "шаходат", обозначающие смерть за веру в знак свидетельствания во имя Аллаха (отсюда небезызвестное слово "шахид").

На территории харама (что значит "запретное", поскольку посещение главной части комплекса запрещено для немусульман) имеется не только главный храм с мощами Имама Резы, но и огромное число других мечетей, а также музеев. Тут есть музей ковров, музей Корана и даже музей почтовых марок! Среди экспонатов музея Корана есть и Коран, принадлежавший самому Имаму Резе - на пергаменте, выделанном из шкуры джейрана. Имеется тут и музей подарков, преподнесенных в разные годы хараму разными лицами. Тут даже есть настольные часы, подаренные спикером русской госдумы Селезневым. Впечатляет портреты рахбаров (верховных иранский властителей) - покойного Хомейни и нынешнего Хаманеи - составленные вырезанными из дерева кораническими сурами! Даже очки Хаманеи и те представляют из себя любовно исполненную витиеватую запись. Несмотря на оригинальный способ изображения оба рахбара весьма узнаваемы.

Коран, принадлежавший Имаму Резе

Внутри комплекса я зашел в отдел иностранных поломничеств, где мне показали русскоязычный фильм про харам Имама Резы и подарили несколько мусульманских книг - тоже на русском, включая Коран в переводе Османова. Вручили мне святую книгу и на арабском, в подлиннике - небольшой экземпляр, вложенный в специальную коробочку.

Вечером мы пытались отведать знаменитого мешхедского дизи - супа с фасолью и мясом, однако не смогле найти чайханы, в которой бы он подавался. Жители Мешхеда как один утверждали нам, что сейчас месяц Рамадан, пост, дизи достать нельзя, поэтому мистеры могут идти кушать кебаб. На наши недоуменные вопросы: во первых, уже темно, а значит, что поститься до утра не нужно, а во-вторых, почему мясной кебаб можно, а суп нельзя, мы так и не получили внятного ответа. Да, воистинну шариат - очень сложная система, и лишь глубоко просвещенный мусульманин может понять его тонкости, хоть аятолла Хомейни и утверждал, что врата иджтихада (толкования исламских правил) открыты для каждого. Но мы, видимо, еще не доросло до этого.

В конце концов мы проявили другое сомнительное желание - покурить кальян. Нужно сказать, что даже суровые пуританские нравы современного Ирана не порицают традиционный персидский водный кальян, поскольку курят в нем безвредную ароматическую смолу. Однако когда я спросил о кальяне проходящего по улице старика, наверное, я недостаточно правильно смог произнести это слово. Видя непонимание иранца, я наглядно изобразил курительное движение, вдохнув и медленно выдохнув воздух. Видимо, я перестарался и придал лицу выражение черезмерного блаженства, поскольку старец отшатнулся, широко раскрыл глаза и спросил: "Терьиок?!" Так по-персидски называется опиум. Я испугался и представил, как старче сдает полиции двух подозрительных иностранцев, наркоманов и любителей дизи, поэтому начал судорожно объясянть, что опием не интересуюсь, после чего поспешил раскланяться с мешхедским аксакалом.

Возможно, не стоило искать в святом городе воплощение таких безвредных, но все же не совсем возвышенных желаний - однако для нас подоспела пора прощания с Ираном, и хотелось напоследок отведать различных восточных наслаждений. Отринув автостоп ради быстроты передвижения, мы были на следующий день в Тегеране, а еще через день - в Астаре, на ирано-азербайджанской границе.

Мешхед и Хорасан мы покидали ночью на поезде. За окном вагона проносилась угадываемая во тьме бесконечная иранская степь-пустыня - биабон, тот самый, что маячил перед нашими глазами уже больше месяца. В темноте расплывалась самая большая и самая верная мусульманская страна, имеющая столь же хаотичное, как будто бессмысленное и великое прошлое, как и Россия, столь же непонятное и беспокойное настоящее. Можно было вспомнить многих представителей иранской молодежи, ругающей правительство и жаждущей западной "свободы", вспоминать других, столь же молодых, угощавших нас в своих домах и спокойно сидевших над кучей явств - пост, мол, нельзя. Приходило в голову, что еще два месяца назад в соседнем Ираке во время боевых действий чуть было не взорвали зьярат самого Али ибн Абу Талиба - человека, десятилетним мальчиком последовавшим за грозной и вдохновленной проповедью Мухаммеда. Сегодня улицы иранских городов красивы и спокойны, но кто может поручиться, что завтра их не зальет кровь?.. Иран и Россия колеблются над пропастью, над глубоким ущельем смерти. С одной стороны слышна твердая, уверенная поступь западной цивилизации, бросившей когда-то в общий котел всех своих членов - больших и малых, талантливых и бездарных - и слепившего из них множество единых, сильных и одинаковых людей, несущих Бремя Белого Человека со спокойной брезгливостью ко всем непохожим на себя. С другой - горячая кровь мусульман-суннитов, многим из которых долго будет застить глаза кровавая мгла. Иранцы не склонны к пролитию чужой крови, и шиитская ветвь ислама не поощряет убийств, но поощряет мученичество. Многие века величие этой страны было не в победе, но в поражении. Иранцы почти никогда, по крайней мере в последние полтора тысячелетия, не знали даже своей национальной власти - в основном ими правили выходцы из тюркской родовой военной аристократии, потом тон задавали англичане и в каком-то смысле Россия.

Национальное унижение, которое так остро чувствуют сегодня русские, слишком хорошо знакомо Ирану. Персы давно научились переносить его спокойно, без отчаяния, без самоубийственного желания броситься в омут, столь острое у любого хоть сколько-нибудь бодрствующего человека в современной России. Только унижение позволяет постичь истинное смирение, и только смирение, которое отличается от тупой покорности сохранением уважения к себе, дает настоящую силу. И поэтому сегодняшний Иран сильнее своей недавней повелительницы России.

Но эта духовная сила может просуществовать еще очень недолго, если здесь образуются Соединенные Штаты Ирана - как и мы, персы очень любят крайности. В любом случае, Иран нужен России, а Россия нужна Ирану - нам есть чему поучиться друг у друга. Возможно даже, что когда-нибудь мы увидем общую восточноарийскую цивилизацию, национальные семьи которой хоть и сохранят свои немалые и колоритные различия, но сойдутся в единстве своих главных чаяний. В конец концов, где еще есть два столь великодушных народа?!..


1 Потомков Мухаммеда по прямой и побочной линиям
2 Слово "талиб" обозначает всего-навсего учащегося медресе, его можно перевести как "семинарист"

Антон Савин
Мешхед - Москва
1383 год хиджры (2004 Р.Х.)
Вернуться к другим статьям

 
 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
dating sites SexCams
статистика посещений